No subscription or hidden extras
Read through the most famous quotes by topic #critic
THE METAPHYSICAL POETS Had we but world enough, and time, This coyness, lady, were no crime (Andrew Marvell, To His Coy Mistress) While theatre was the most public literary form of the period, poetry tended to be more personal, more private. Indeed, it was often published for only a limited circle of readers. This was true of Shakespeare's sonnets, as we have seen, and even more so for the Metaphysical poets, whose works were published mostly after their deaths. John Donne and George Herbert are the most significant of these poets. The term 'Metaphysical' was used to describe their work by the eighteenth-century critic, Samuel Johnson. He intended the adjective to be pejorative. He attacked the poets' lack of feeling, their learning, and the surprising range of images and comparisons they used. Donne and Herbert were certainly very innovative poets, but the term 'Metaphysical' is only a label, which is now used to describe the modern impact of their writing. After three centuries of neglect and disdain, the Metaphysical poets have come to be very highly regarded and have been influential in recent British poetry and criticism. They used contemporary scientific discoveries and theories, the topical debates on humanism, faith, and eternity, colloquial speech-based rhythms, and innovative verse forms, to examine the relationship between the individual, his God, and the universe. Their 'conceits', metaphors and images, paradoxes and intellectual complexity make the poems a constant challenge to the reader. ↗
Shakespeare's plays do not present easy solutions. The audience has to decide for itself. King Lear is perhaps the most disturbing in this respect. One of the key words of the whole play is 'Nothing'. When King Lear's daughter Cordelia announces that she can say 'Nothing' about her love for her father, the ties of family love fall apart, taking the king from the height of power to the limits of endurance, reduced to 'nothing' but 'a poor bare forked animal'. Here, instead of 'readiness' to accept any challenge, the young Edgar says 'Ripeness is all'. This is a maturity that comes of learning from experience. But, just as the audience begins to see hope in a desperate and violent situation, it learns that things can always get worse: Who is't can say 'I am at the worst?' … The worst is not So long as we can say 'This is the worst.' Shakespeare is exploring and redefining the geography of the human soul, taking his characters and his audience further than any other writer into the depths of human behaviour. The range of his plays covers all the 'form and pressure' of mankind in the modern world. They move from politics to family, from social to personal, from public to private. He imposed no fixed moral, no unalterable code of behaviour. That would come to English society many years after Shakespeare's death, and after the tragic hypothesis of Hamlet was fulfilled in 1649, when the people killed the King and replaced his rule with the Commonwealth. Some critics argue that Shakespeare supported the monarchy and set himself against any revolutionary tendencies. Certainly he is on the side of order and harmony, and his writing reflects a monarchic context rather than the more republican context which replaced the monarchy after 1649. It would be fanciful to see Shakespeare as foretelling the decline of the Stuart monarchy. He was not a political commentator. Rather, he was a psychologically acute observer of humanity who had a unique ability to portray his observations, explorations, and insights in dramatic form, in the richest and most exciting language ever used in the English theatre. ↗
The sixties began what many admirers of Eliot would consider a bleak period. The anxiety of influence of the profession at large seemed to inspire quick and increasingly uninformed dismissals of Eliot, and these repeated denigrations produced, predictably, a generation of students with vague and inaccurate impressions about his poetry and ideas. But there is a bright side to Eliot studies of the last quarter century. The general retreat from Eliot coincided with the beginning of basic and important work on his ideas, especially on his early philosophical writings. ↗
Who do you spend time with? Criticizers or encouragers? Surround yourself with those who believe in you. Your life is too important for anything less. ↗
The sin of Book I is at first sight more obscure, but it is particularly significant. We have seen that there appear to be two very important episodes showing the Red-Crosse a prey to Despair. When we find, further, that of the three Paynim Brethren, Sansfoy, Sansloi and Sansjoy, it is the last who is the Red-Crosse's most formidable enemy, we are driven to assume that there is some special significance in this stressing of a tendency to melancholy. Such a tendency is not now regarded as a serious sin, but in mediaeval times melancholy leading to inertia and in extreme cases to suicide was under the name of accidie one of the recognized Deadly Sins. By Elizabeth's day the much less pregnant term Sloth had been substituted in the usual catalogue, and Spenser nowhere uses the word accidie. But the late sixteenth and early seventeenth centuries were much preoccupied with the subject. They regarded the sufferers from it as at once in a highly dangerous spiritual state and as intensely interesting. It was the favourite pose of fashionable young men. Hamlet is the supreme treatment of it in literature, but most of the dramatists of the day are interested in it. I suggest that the first Book of the original Faerie Queene treated of the sin of accidie. ↗
#men
She winced and covered her ears as Eric,onstage, wrestled with his microphone. "Sorry about that, guys!" he yelled. "All right. I'm Eric, and this is my homeboy Matt on the drums. My first poem is called 'Untitled.'" He screwed up his face as if in pain, and wailed into the mike. "Come my faux juggernaut, my nefarious loins! Slather every protuberance with arid zeal!" Simon slid down in his seat. "Please don't tell anyone I know him." Clary giggled. "Who uses the word 'loins'?" "Eric," Simon said grimly. "All his poems have loins in them." 'Turgid is my torment!" Eric wailed. "Agony swells within!" "You bet it does," Clary said. ↗
Герой интересует Достоевского не как явление действительности, обладающее определёнными и твёрдыми социально-типическими и индивидуально-характерологическими признаками, не как определённый облик, слагающийся из черт односмысленных и объективных, в своей совокупности отвечающих на вопрос «кто он?». Нет, герой интересует Достоевского как особая точка зрения на мир и на себя самого, как смысловая и оценивающая позиция человека по отношению к себе самому и по отношению к окружающей действительности. Достоевскому важно не то, чем его герой является в мире, а прежде всего то, чем является для героя мир и чем является он сам для себя самого. Это очень важная и принципиальная особенность восприятия героя. Герой как точка зрения, как взгляд на мир и на себя самого требует совершенно особых методов раскрытия и художественной характеристики. Ведь то, что должно быть раскрыто и охарактеризовано, является не определённым бытием героя, не его твёрдым образом, но последним итогом его сознания и самосознания, в конце концов последним словом героя о себе самом и о своём мире. Следовательно, теми элементами, из которых слагается образ героя, служат не черты действительности – самого героя и его бытового окружения, – но значение этих черт для него самого, для его самосознания. Все устойчивые объективные качества героя, его социальное положение, его социологическая и характерологическая типичность, его habitus, его душевный облик и даже самая его наружность, то есть все то, что обычно служит автору для создания твёрдого и устойчивого образа героя – «кто он», у Достоевского становится объектом рефлексии самого героя, предметом его самосознания; предметом же авторского видения и изображения оказывается самая функция этого самосознания. В то время как обычно самосознание героя является лишь элементом его действительности, лишь одною из черт его целостного образа, здесь, напротив, вся действительность становится элементом его самосознания. Автор не оставляет для себя, то есть только в своём кругозоре, ни одного существенного определения, ни одного признака, ни одной чёрточки героя: он все вводит в кругозор самого героя, бросает в тигель его самосознания. В кругозоре ↗
Возвращение «Земную жизнь пройдя до половины», остановился я. И повернулся спиною к будущему: «там не ждут меня» - и пройденным уже путем пошел. Я вышел вон из ряда тех, кто испокон веков, обманываясь, ожидает, что выпадет счастливый случай, ключ повернется, истина откроется – откроются врата веков, и кто-то молвит: «Нет ни врат и ни веков». Я позади оставил улицы, и площади, и греческие статуи – в холодном свете утра, и только ветер был живым среди могил. За городом – поля, а за полями – ночь и пустыня: то сердце одинокое мое – ночь и пустыня. И в свете солнца камнем стал я, зеркалом и камнем. Затем – осталась позади пустыня – стал морем и над морем – черным небом, огромным камнем с полустертыми словами: «Нет звезд во мне». И вот – пришел. Врата разрушены, и ангел мирно дремлет. А за вратами – сад: густые кроны, дыхание камней, почти живых, магнолий сон глубокий, и свет – нагой среди стволов нарядных. Вода потоками-руками обнимает цветущий луг. И в центре – дерево и девочка-дитя; о, солнечный огонь ее волос! И нагота меня не тяготила: я был в воде и воздуху подобен. Укрытая сиянием зеленым древа, уснувшая в траве, она была – оставленное ветром белое перо. Ее поцеловать хотел я, но воды журчанье вдруг пробудило жажду, я склонился над зеркалом воды и на себя взглянул. И я увидел: рот, искаженный жаждой, мертвым был; о, старец алчущий, о, виноградная лоза, агония огня! Я наготу свою прикрыл. И тихо вышел. Смеялся ангел. И поднялся ветер, и мне глаза песком засыпал ветер. Песок и ветер – то мои слова; не мы живем, нас создает живыми время. ↗
