No subscription or hidden extras
Read through the most famous quotes by topic #critic
The sin of Book I is at first sight more obscure, but it is particularly significant. We have seen that there appear to be two very important episodes showing the Red-Crosse a prey to Despair. When we find, further, that of the three Paynim Brethren, Sansfoy, Sansloi and Sansjoy, it is the last who is the Red-Crosse's most formidable enemy, we are driven to assume that there is some special significance in this stressing of a tendency to melancholy. Such a tendency is not now regarded as a serious sin, but in mediaeval times melancholy leading to inertia and in extreme cases to suicide was under the name of accidie one of the recognized Deadly Sins. By Elizabeth's day the much less pregnant term Sloth had been substituted in the usual catalogue, and Spenser nowhere uses the word accidie. But the late sixteenth and early seventeenth centuries were much preoccupied with the subject. They regarded the sufferers from it as at once in a highly dangerous spiritual state and as intensely interesting. It was the favourite pose of fashionable young men. Hamlet is the supreme treatment of it in literature, but most of the dramatists of the day are interested in it. I suggest that the first Book of the original Faerie Queene treated of the sin of accidie. ↗
#men
Герой интересует Достоевского не как явление действительности, обладающее определёнными и твёрдыми социально-типическими и индивидуально-характерологическими признаками, не как определённый облик, слагающийся из черт односмысленных и объективных, в своей совокупности отвечающих на вопрос «кто он?». Нет, герой интересует Достоевского как особая точка зрения на мир и на себя самого, как смысловая и оценивающая позиция человека по отношению к себе самому и по отношению к окружающей действительности. Достоевскому важно не то, чем его герой является в мире, а прежде всего то, чем является для героя мир и чем является он сам для себя самого. Это очень важная и принципиальная особенность восприятия героя. Герой как точка зрения, как взгляд на мир и на себя самого требует совершенно особых методов раскрытия и художественной характеристики. Ведь то, что должно быть раскрыто и охарактеризовано, является не определённым бытием героя, не его твёрдым образом, но последним итогом его сознания и самосознания, в конце концов последним словом героя о себе самом и о своём мире. Следовательно, теми элементами, из которых слагается образ героя, служат не черты действительности – самого героя и его бытового окружения, – но значение этих черт для него самого, для его самосознания. Все устойчивые объективные качества героя, его социальное положение, его социологическая и характерологическая типичность, его habitus, его душевный облик и даже самая его наружность, то есть все то, что обычно служит автору для создания твёрдого и устойчивого образа героя – «кто он», у Достоевского становится объектом рефлексии самого героя, предметом его самосознания; предметом же авторского видения и изображения оказывается самая функция этого самосознания. В то время как обычно самосознание героя является лишь элементом его действительности, лишь одною из черт его целостного образа, здесь, напротив, вся действительность становится элементом его самосознания. Автор не оставляет для себя, то есть только в своём кругозоре, ни одного существенного определения, ни одного признака, ни одной чёрточки героя: он все вводит в кругозор самого героя, бросает в тигель его самосознания. В кругозоре ↗
Возвращение «Земную жизнь пройдя до половины», остановился я. И повернулся спиною к будущему: «там не ждут меня» - и пройденным уже путем пошел. Я вышел вон из ряда тех, кто испокон веков, обманываясь, ожидает, что выпадет счастливый случай, ключ повернется, истина откроется – откроются врата веков, и кто-то молвит: «Нет ни врат и ни веков». Я позади оставил улицы, и площади, и греческие статуи – в холодном свете утра, и только ветер был живым среди могил. За городом – поля, а за полями – ночь и пустыня: то сердце одинокое мое – ночь и пустыня. И в свете солнца камнем стал я, зеркалом и камнем. Затем – осталась позади пустыня – стал морем и над морем – черным небом, огромным камнем с полустертыми словами: «Нет звезд во мне». И вот – пришел. Врата разрушены, и ангел мирно дремлет. А за вратами – сад: густые кроны, дыхание камней, почти живых, магнолий сон глубокий, и свет – нагой среди стволов нарядных. Вода потоками-руками обнимает цветущий луг. И в центре – дерево и девочка-дитя; о, солнечный огонь ее волос! И нагота меня не тяготила: я был в воде и воздуху подобен. Укрытая сиянием зеленым древа, уснувшая в траве, она была – оставленное ветром белое перо. Ее поцеловать хотел я, но воды журчанье вдруг пробудило жажду, я склонился над зеркалом воды и на себя взглянул. И я увидел: рот, искаженный жаждой, мертвым был; о, старец алчущий, о, виноградная лоза, агония огня! Я наготу свою прикрыл. И тихо вышел. Смеялся ангел. И поднялся ветер, и мне глаза песком засыпал ветер. Песок и ветер – то мои слова; не мы живем, нас создает живыми время. ↗
I told you I'm not going to criticize my successor. I'll just tell you that there are people at Gitmo that will kill American people at a drop of a hat and I don't believe that persuasion isn't going to work. Therapy isn't going to cause terrorists to change their mind. ↗
Most people should be talking about how Floyd Mayweather is a great undefeated future Hall of Famer that's his own promoter and that works extremely hard to get to where he's at. Instead, all you hear is hate and jealous remarks from critics who criticize me and, you know, most of the time, the people that criticize me can't do what I can do. ↗
