No subscription or hidden extras
Read through the most famous quotes by topic #criticism
The sin of Book I is at first sight more obscure, but it is particularly significant. We have seen that there appear to be two very important episodes showing the Red-Crosse a prey to Despair. When we find, further, that of the three Paynim Brethren, Sansfoy, Sansloi and Sansjoy, it is the last who is the Red-Crosse's most formidable enemy, we are driven to assume that there is some special significance in this stressing of a tendency to melancholy. Such a tendency is not now regarded as a serious sin, but in mediaeval times melancholy leading to inertia and in extreme cases to suicide was under the name of accidie one of the recognized Deadly Sins. By Elizabeth's day the much less pregnant term Sloth had been substituted in the usual catalogue, and Spenser nowhere uses the word accidie. But the late sixteenth and early seventeenth centuries were much preoccupied with the subject. They regarded the sufferers from it as at once in a highly dangerous spiritual state and as intensely interesting. It was the favourite pose of fashionable young men. Hamlet is the supreme treatment of it in literature, but most of the dramatists of the day are interested in it. I suggest that the first Book of the original Faerie Queene treated of the sin of accidie. ↗
#men
She winced and covered her ears as Eric,onstage, wrestled with his microphone. "Sorry about that, guys!" he yelled. "All right. I'm Eric, and this is my homeboy Matt on the drums. My first poem is called 'Untitled.'" He screwed up his face as if in pain, and wailed into the mike. "Come my faux juggernaut, my nefarious loins! Slather every protuberance with arid zeal!" Simon slid down in his seat. "Please don't tell anyone I know him." Clary giggled. "Who uses the word 'loins'?" "Eric," Simon said grimly. "All his poems have loins in them." 'Turgid is my torment!" Eric wailed. "Agony swells within!" "You bet it does," Clary said. ↗
The degree of rigidity is a matter of profound interest in the study of literary fictions. As an extreme case you will find some novel, probably contemporary with yourself, in which the departure from a basic paradigm, the peripeteia in the sense I am now giving it, seems to begin with the first sentence. The schematic expectations of the reader are discouraged immediately. Since by definition one seeks the maximum peripeteia (in this extended sense) in the fiction of one's own time, the best instance I can give is from Alain Robbe-Grillet. He refuses to speak of his 'theory' of the novel; it is the old ones who talk about the need for plot, character, and so forth, who have the theories. And without them one can achieve a new realism, and a narrative in which 'le temps se trouve coupé de la temporalité. Il ne coule plus.' And so we have a novel in which,. the reader will find none of the gratification to be had from sham temporality, sham causality, falsely certain description, clear story. The new novel 'repeats itself, bisects itself, modifies itself, contradicts itself, without even accumulating enough bulk to constitute a past--and thus a "story," in the traditional sense of the word.' The reader is not offered easy satisfactions, but a challenge to creative co-operation. ↗
Герой интересует Достоевского не как явление действительности, обладающее определёнными и твёрдыми социально-типическими и индивидуально-характерологическими признаками, не как определённый облик, слагающийся из черт односмысленных и объективных, в своей совокупности отвечающих на вопрос «кто он?». Нет, герой интересует Достоевского как особая точка зрения на мир и на себя самого, как смысловая и оценивающая позиция человека по отношению к себе самому и по отношению к окружающей действительности. Достоевскому важно не то, чем его герой является в мире, а прежде всего то, чем является для героя мир и чем является он сам для себя самого. Это очень важная и принципиальная особенность восприятия героя. Герой как точка зрения, как взгляд на мир и на себя самого требует совершенно особых методов раскрытия и художественной характеристики. Ведь то, что должно быть раскрыто и охарактеризовано, является не определённым бытием героя, не его твёрдым образом, но последним итогом его сознания и самосознания, в конце концов последним словом героя о себе самом и о своём мире. Следовательно, теми элементами, из которых слагается образ героя, служат не черты действительности – самого героя и его бытового окружения, – но значение этих черт для него самого, для его самосознания. Все устойчивые объективные качества героя, его социальное положение, его социологическая и характерологическая типичность, его habitus, его душевный облик и даже самая его наружность, то есть все то, что обычно служит автору для создания твёрдого и устойчивого образа героя – «кто он», у Достоевского становится объектом рефлексии самого героя, предметом его самосознания; предметом же авторского видения и изображения оказывается самая функция этого самосознания. В то время как обычно самосознание героя является лишь элементом его действительности, лишь одною из черт его целостного образа, здесь, напротив, вся действительность становится элементом его самосознания. Автор не оставляет для себя, то есть только в своём кругозоре, ни одного существенного определения, ни одного признака, ни одной чёрточки героя: он все вводит в кругозор самого героя, бросает в тигель его самосознания. В кругозоре ↗
Возвращение «Земную жизнь пройдя до половины», остановился я. И повернулся спиною к будущему: «там не ждут меня» - и пройденным уже путем пошел. Я вышел вон из ряда тех, кто испокон веков, обманываясь, ожидает, что выпадет счастливый случай, ключ повернется, истина откроется – откроются врата веков, и кто-то молвит: «Нет ни врат и ни веков». Я позади оставил улицы, и площади, и греческие статуи – в холодном свете утра, и только ветер был живым среди могил. За городом – поля, а за полями – ночь и пустыня: то сердце одинокое мое – ночь и пустыня. И в свете солнца камнем стал я, зеркалом и камнем. Затем – осталась позади пустыня – стал морем и над морем – черным небом, огромным камнем с полустертыми словами: «Нет звезд во мне». И вот – пришел. Врата разрушены, и ангел мирно дремлет. А за вратами – сад: густые кроны, дыхание камней, почти живых, магнолий сон глубокий, и свет – нагой среди стволов нарядных. Вода потоками-руками обнимает цветущий луг. И в центре – дерево и девочка-дитя; о, солнечный огонь ее волос! И нагота меня не тяготила: я был в воде и воздуху подобен. Укрытая сиянием зеленым древа, уснувшая в траве, она была – оставленное ветром белое перо. Ее поцеловать хотел я, но воды журчанье вдруг пробудило жажду, я склонился над зеркалом воды и на себя взглянул. И я увидел: рот, искаженный жаждой, мертвым был; о, старец алчущий, о, виноградная лоза, агония огня! Я наготу свою прикрыл. И тихо вышел. Смеялся ангел. И поднялся ветер, и мне глаза песком засыпал ветер. Песок и ветер – то мои слова; не мы живем, нас создает живыми время. ↗
Part of my job as a food writer is to describe food. So my work on 'Top Chef,' I feel, is an extension of that. When we give a criticism to the contestant, we want to make sure we tell them why it's not working and why it would work if they did it a different way. ↗
Criticism is the windows and chandeliers of art: it illuminates the enveloping darkness in which art might otherwise rest only vaguely discernible, and perhaps altogether unseen. ↗
